Содержание:
Начну сразу с того, что для меня, как для практикующего врача, эта тема — не про цифры в законах, а про то, что происходит с конкретным человеком, когда государство меняет правила игры с бутылкой.Если сравнивать подход России и Европы, то это буквально два разных языка разговора с одной и той же проблемой.
У нас регуляторы бьют по месту и времени: сократили часы продажи, ввели сухие дни в праздники. Больше 40 регионов уже так делают на День защиты детей и выпускные. Убрали алкоточки из жилых домов. С 31 августа 2025 года ужесточили лицензирование: теперь разрешение нужно на каждую отдельную торговую точку, а не на юрлицо целиком. Стоит это, если мне не изменяет память, 65 000 рублей в год.
С марта 2026 года часть регионов пошла ещё жёстче. Например, Ханты-Мансийский округ запрещает продажу с восьми вечера до восьми утра, Красноярский край с весны ограничивает продажу в заведениях жилых домов с девяти вечера до десяти утра.
Добавим сюда почти полный запрет интернет-рекламы алкоголя и требование, чтобы предупреждение о вреде занимало минимум 10% рекламной площади, — и вы получите картину именно территориально-временного прессинга. Это давление на доступность здесь и сейчас, физическое ограничение прямо в моменте.
Европа исторически идёт другим путём. Там ставка сделана на то, что бьёт по кошельку и по голове одновременно: высокие акцизы, минимальные цены за единицу алкоголя, госмонополии на продажу в части стран, плюс развитая система наркологической и психотерапевтической помощи, которая работает параллельно с ограничениями.
В Ирландии, Шотландии и Уэльсе действует минимальное единичное ценообразование: когда государство устанавливает нижнюю планку цены не на бутылку, а на грамм чистого спирта в ней. Оценка шотландской политики за 2,5 года показала, что она предотвратила сотни преждевременных смертей.
Параллельно ЕС активно двигает маркировку: с 2023 года вина обязаны указывать состав и калорийность через QR-код, а Ирландия ещё в 2023 году приняла закон об обязательных предупреждениях о раке прямо на этикетке. Хотя под давлением индустрии его отложили до 2028 года — лобби, увы, работает и там.
Это про: «Подумай, готов ли ты платить такую цену?» — в прямом и переносном смысле.
Россия, кстати, тоже двигается в сторону акцизного вытеснения, просто не всегда об этом говорят вслух. С января 2026 года ставки на крепкий алкоголь выросли почти на 11%, на тихие и игристые вина — примерно на 28–31%. Минимальная цена на водку поднялась до 409 рублей за пол-литра, на коньяк — до 755 рублей.
Это уже ближе к европейской логике: сделать крепкое ощутимо дороже слабого и дешёвого. Проблема в том, что у нас акциз работает как отдельный фискальный инструмент, а не как часть системы с лечением зависимости, встроенным рядом. Деньги от акциза идут в бюджет, а не в доступную реабилитацию. Вот в чём разница с той же скандинавской моделью, где часть выручки госмонополий прямо финансирует программы против зависимостей.
↑ Что происходит при зависимости
И вот здесь я, как нарколог, должна сказать честно то, что редко пишут в СМИ.Механические запреты — закрытие точек, сухие дни, сокращение часов работы — действуют на человека без зависимости. Он просто перенесёт покупку заранее или откажется от неё вовсе.
А вот человек с тяжёлой зависимостью найдёт способ обойти любое ограничение: купит впрок, перейдёт на аптечные настойки, а в худшем случае — на суррогаты и технические жидкости.
Я видела таких пациентов в стационаре у себя в Краснодаре, и это уже токсикология с куда более высокими рисками для жизни. Помню пациента, который перешёл с обычной водки на настойку боярышника именно потому, что до ближайшего легального магазина стало неудобно добираться. Купить её можно было в аптеке круглосуточно и без всяких ограничений.
↑ Уроки истории
История вообще хорошо иллюстрирует эту вилку между запретом и системным подходом.К примеру, американский сухой закон 1920–1933 годов должен был снизить потребление, а на деле дал взрыв подпольного производства и волну отравлений некачественным спиртным.
Советская антиалкогольная кампания 1985 года дала краткосрочный плюс: рождаемость выросла, продолжительность жизни мужчин прибавила пару лет. Но следом резко вырос спрос на сахар для самогоноварения и участились отравления суррогатами. Да и статистика тех лет говорит сама за себя.
Жёсткий запрет без параллельной системы помощи почти всегда толкает рынок в тень — будь то 1920-е годы в Америке или отдельные российские регионы сейчас, где после резкого сокращения часов торговли расцветает нелегальная продажа через мессенджеры, причём по ценам выше рыночных.
↑ Что действительно работает
Именно поэтому мне ближе европейская модель, где запрет — ограничение доступности алкоголя — не единственный инструмент, а часть системы, куда встроена доступная терапия зависимости.Запретить купить бутылку в девять вечера — это только половина дела. Вторая половина — дать человеку, у которого нет ресурса справиться с собой самостоятельно, дорогу к врачу, а не только к закрытой двери магазина.
По-настоящему рабочая реформа для России, на мой взгляд, — это движение от чисто территориально-временного прессинга к жёсткому акцизному вытеснению крепкого алкоголя более слабым, как уже начали делать с 2026 года, и параллельное создание доступной, а главное — недорогой психотерапевтической и наркологической помощи. Чтобы человеку было куда пойти вместо того, чтобы искать самогон или заменитель.
Кстати, у нас в стране потребление уже и так снижается. По данным Минздрава, я посмотрела: с 8,41 литра чистого спирта на человека в начале 2025 года до 8,06 литра по итогам года. Цель Концепции сокращения потребления — выйти на 7,8 литра к 2030 году.
Цифры показывают, что тренд уже идёт вниз. Вопрос лишь в том, за счёт чего это происходит: за счёт реального выздоровления людей или просто за счёт ухода части рынка в нелегальную нишу, которую статистика не считает.
Если делать вывод для ваших читателей, то можно сказать: жёсткие территориальные и временные запреты снижают спонтанное, импульсивное потребление и действительно работают как фоновая мера. Но зависимость они не лечат.
Реальный сдвиг в сторону снижения алкоголизации возможен только там, где вслед за акцизами и ограничением доступности появляется инфраструктура помощи: там, где человеку есть куда пойти, а не только искать самогон или аптечную настойку.
↑ Об авторе
Марина Калюжная — врач-психиатр-нарколог, основатель и руководитель «Клиники доктора Калюжной».Начинала участковым психиатром-наркологом в 2010 году. Сегодня — основатель федеральной сети клиник, автор уникальных реабилитационных программ, лауреат премии «Врач года — 2024».
